Ницше о подлинном освобождении

Каждая юная душа ... чует предназначенную ей от века меру счастья, когда думает о своем подлинном освобождении, — того счастья, достигнуть которого никто не может ей помочь, пока она окована цепями предвзятых мнений и страха. И сколь безутешной и бессмысленной может стать жизнь без этого освобождения! Нет более пустынного и отвратительного создания в природе, чем человек, который сошел с пути своего гения и косится направо и налево, назад и во все стороны. В сущности, такого человека не стоит даже трогать, ибо он есть одна оболочка без ядра, сгнившее, раскрашенное, надутое платье, разряженное привидение, которое не может внушить даже страха, а тем более сострадания. И если о ленивом справедливо говорят, что он убивает время, то относительно эпохи, которая ищет своего спасения в общественных мнениях, т. е. в частной лености, нужно серьезно позаботиться, чтобы такое время действительно было убито: я хочу сказать, чтобы оно было вычеркнуто из истории истинного освобождения жизни.

Фридрих Ницше. "Несвоевременные размышления. Эссе 3: Шопенгауэр как воспитатель"
http://www.nietzsche.ru/books/book21_1.htm

Андрей Тарковский о цели искусства

The alotted function of art is not, as is often assumed, to put across ideas, to propagate thoughts, to serve as example. The aim of art is to prepare a person for death, to plough and harrow his soul, rendering it capable of turning to good.

Andrey Tarkovsky, "Sculpting in Time", chapter II "Art - a yearning for the ideal"

Андрей Тарковский, "поэтам нечем гордиться"

It is a mistake to talk about the artist 'looking for' his subject. In fact the subject grows within him like a fruit, and begins to demand expression. It is like childbirth... The poet has nothing to be proud of: he is not master of the situation, but a servant. Creative work is his only possible form of existence, and his every work is like a deed he has no power to annual. For him to be aware that a sequence of such deeds is due and right, that it lies in the very nature of things, he has to have faith in the idea, for only faith interlocks the system of images (for which read: system of life).

Andrey Tarkovsky, "Sculpting in Time", chapter II "Art - a yearning for the ideal"

Торо о чтении

Я полагаю, что, научившись читать, мы должны читать лучшее, что есть в литературе, а не повторять без конца ее азы и не сидеть всю жизнь на низких скамьях первого ряда (*115). Большинство людей довольствуется чтением или слушанием лишь одной хорошей книги - Библии, а может быть даже и постигает ее мудрость, но всю остальную жизнь прозябает и тратит попусту время на так называемое легкое чтение. В нашей библиотеке имеется многотомное собрание, называемое "Малым кругом", которое я сперва принял за название города, где мне не довелось побывать. Находятся прожорливые бакланы и страусы, способные переваривать подобные вещи даже после сытнейшего обеда из мяса и овощей, ибо они не терпят, чтобы хоть что-нибудь пропадало даром. Если есть механизмы для производства подобного чтива, то вот вам и механизмы, готовые его поглощать. Они будут читать девятитысячную по счету повесть о Завулоне и Софронии, об их беспримерной любви, путь которой не был, разумеется, гладким (*116), и о том, как они, следовательно, спотыкались, вставали и шли дальше! И о том, как некий несчастный, которому и на колокольню-то не следовало лезть, взобрался на самый шпиль; а затем, загнав его туда безо всякой надобности, счастливый романист звонит в колокола, сзывая народ полюбоваться, как он оттуда спустится) Мне кажется, что лучше было бы превратить всех этих честолюбивых героев романов во флюгера - помещали же героев среди созвездий - и пусть бы они там вертелись, покуда не заржавеют, чем надоедать честным людям своими нелепыми выходками. Когда романист в следующий раз ударит в колокол, я не тронусь с места, хотя бы молитвенный дом сгорел дотла. "Скок-на-Носок", роман из эпохи Средневековья, того же автора, что и прославленный "Чуть-и-Ничуть", будет выходить ежемесячными выпусками; ожидается колоссальный спрос; просьба подписаться заблаговременно". Все это читается с разинутым ртом, с самым примитивнымлюбопытством и ненасытным аппетитом, который все готов уместить в своем зобу, совсем как четырехлетний малыш читает двухцентовое раззолоченное издание "Золушки"; незаметно, чтобы читатель, выйдя из этого возраста, сделал какие-нибудь успехи по части выразительности чтения или умения извлекать из книги мораль. В результате - притупление зрения, застой кровообращения, общее размягчение мозгов и ослабление всех умственных способностей. Подобные пряники ежедневно пекутся почти во всех печах, более усердно, чем чистый пшеничный, ржаной или кукурузный хлеб, и находят больше сбыта.
__________________
115. Тогдашние сельские школы помещались в одной комнате. Младшие дети сидели в первом ряду, на более низких скамьях.

116. Перефразировка строк из "Сна в летнюю ночь" Шекспира (1, 1): Я никогда еще не слышал, Чтоб гладким был путь истинной любви. (Пер. -Т. Щепкина-Куперник)

Генри Дэвид Торо, "Уолден, или Жизнь в лесу"
http://www.lib.ru/INPROZ/TORO/walden.txt

Андрей Тарковский, "A poet has the imagination and psychology of a child"

A poet has the imagination and psychology of a child, for his impressions of the world are immediate, however profound his ideas about the world may be. Of course one may say of a child, too, that he is philosopher, but only in some very relative sense. And art flies in the face of philosophical concepts. The poet does not use 'description' of the world; he himself has a hand in its creation.

Andrey Tarkovsky, "Sculpting in Time", chapter II "Art - a yearning for the ideal"

Поль Валери о прекрасном

...the effect of the Beautiful upon a man is to make him mute.

Paul Valery, "Aesthetics"

Эдгар По о философских системах

Забавно видеть, с какой легкостью всякая философская система может быть опровергнута: — но не печально ли сознавать невозможность даже вообразить то, что какая-либо отдельная система оказалась бы верной?

Эдгар По. "Маргиналии"
http://magazines.russ.ru/inostran/1999/3/po.html

Марсель Пруст о кельтском веровании

Я нахожу очень разумным кельтское верование, согласно которому души тех, кого мы утратили, пребывают пленницами в каком-нибудь бытии низшего порядка, в животном, в растении, в неодушевленной вещи, действительно утраченными для нас до того момента - для многих вовсе не наступающего, - когда мы вдруг оказываемся подле дерева или вступаем во владение предметом, являющимся их темницей. Тогда они трепещут, призывают нас, и, как только мы их узнали, колдовство разрушено. Освобожденные нами, они победили смерть и возвращаются жить с нами.
Так же точно дело обстоит с нашим прошлым. Потерянный труд пытаться вызвать его, все усилия нашего рассудка оказываются бесплодными. Оно схоронено за пределами его ведения, в области, недостижимой для него, в каком-нибудь материальном предмете (в ощущении, которое вызвал бы у нас этот материальный предмет), где мы никак не предполагали его найти. От случая зависит, встретим ли мы этот предмет перед смертью или же его не встретим.

Марсель Пруст, "В поисках утраченного времени", "В сторону Свана", ч. 1, I

Марсель Пруст, "лицо подлинной доброты"

Когда в последующей своей жизни мне доводилось встречать, в монастырях например, подлинно святые воплощения деятельного милосердия, то у них бывал обыкновенно живой, решительный, невозмутимый и грубоватый вид очень занятого хирурга, лицо на котором невозможно прочесть никакого соболезнования, никакой расстроганности зрелищем человеческого страдания, никакого страха прикоснуться к нему, лицо, лишенное всякой мягкости, непривлекательное и величественное лицо подлинной доброты.

Марсель Пруст, "В поисках утраченного времени", "В сторону Свана", ч. 1, II

Марсель Пруст об утраченном чувстве

Но так как ни в одну из этих маленьких гравюр, с какой бы любовью я мысленно ни воспроизводил их, память моя не могла вложить чувства, способность к которому давно уже мной утрачена и которая заставляет смотреть на предмет не как на зрелище, но верить в него, как в существо, не имеющее себе равных, то ни одна из них не держит в зависимости от себя целого периода моей интимной жизни.

Марсель Пруст, "В поисках утраченного времени", "В сторону Свана", ч. 1, II

Эдгар По о речи подлинных гениев

Чтобы хорошо поддерживать светскую беседу, нам нужно прохладное самообладание таланта; чтобы хорошо говорить — пылающая безоглядность гения. Однако человек высочайшей гениальности может сегодня говорить очень хорошо, а завтра очень плохо: — хорошо, когда у него есть время, простор и благожелательный слушатель: — плохо, когда он боится, что его перебьют, и раздосадован невозможностью исчерпать тему в продолжение данного разговора. Неполный гений клочковат — горит вспышками. Подлинному же гению претит всякая неполнота — всякое несовершенство, — и он обычно предпочитает молчание высказыванию, не охватывающему всего, что должно быть сказано. Он так переполнен темой, что становится нем — сперва оттого, что не знает, где начать, ибо позади всякого начала видит другое, более раннее начало; затем оттого, что завершение представляется ему бесконечно отдаленным. Порой, бросившись в тему очертя голову, он грубо ошибается, колеблется, запинается, путается и, не в силах совладать с потоком многообразных мыслей, подвергается насмешкам слушателей, считающих его неспособным к мышлению. Такой человек оказывается в своей стихии во времена “великих событий”, которые приводят обычный ум в смущение и оцепенение.

Эдгар По. "Маргиналии"
http://magazines.russ.ru/inostran/1999/3/po.html

Эдгар По о первых впечатлениях

Вообще говоря, первые наши впечатления истинны; главная трудность состоит в том, чтобы понять, какие из них действительно первые. Например, в ранней юности мы читаем стихотворение, и оно восхищает нас. Потом мы взрослеем, и разум убеждает нас, что восхищаться было нечем. Но проходят еще годы, и к нам возвращается первоначальный восторг, ибо зрелость воображения позволяет нам увидеть в точности, чем и почему мы восторгались. Такова цикличность нашего индивидуального мышления, и по частоте или медлительности нашего вращения вокруг различных мыслительных центров мы можем точно судить о движении нашей мысли к зрелости. Удивительно, насколько тесно во всех существенных аспектах истины мнение ребенка смыкается с мнением человека в полном смысле слова — человека в пору высшего расцвета.
С человечеством в целом дело обстоит, возможно, так же, как с отдельными личностями. Когда мир начнет все чаще возвращаться к своим первым впечатлениям, мы с полным правом сможем ожидать прихода тысячелетнего царства — или назовите эту пору как хотите, — не рискуя ошибиться, мы сможем предположить, что приближаемся к вершине нашего ума и, следовательно, счастья.

Эдгар По. "Маргиналии"
http://magazines.russ.ru/inostran/1999/3/po.html

Сергей Параджанов, "moments in life"

. . . there are moments in life when all habitual ideas, rules and relationships are involuntarily re-evaluated. Moments of the highest tension and the greatest attention to life. It is as if you throw yourself wide open, and each new thought, each image that penetrates you, draws after it dozens and hundreds of others, similar and dissimilar. As if the current catches you and only strong muscles are able to withstand the force. These are the moments of maximum self-surrender, of a maximally full and passionate life.

http://www.hal-pc.org/~questers/PARADJANOV.html

Ницше, "На горизонте бесконечного"

На горизонте бесконечного.

Мы покинули сушу и пустились в плавание! Мы сожгли [снесли] за собою мосты – больше, мы сожгли за собой нашу землю [снесли и саму землю]! Ну, кораблик! Берегись! Вокруг тебя океан: правда, он не всегда ревет и порою лежит, словно шелк и золото, грезя о благе. Но наступит время, и ты узнаешь, что он бесконечен и что нет ничего страшнее бесконечности. О, бедная птица, жившая прежде на воле, а нынче бьющаяся о стены этой клетки! Горе тебе, если тебя охватит тоска по суше и дому, словно бы там было больше свободы, - а “суши”-то и нет больше!

Фридрих Ницше. "Веселая наука"
http://www.nietzsche.ru/books/book8_6.shtml.htm

Ницше, "как обрести себя"

Но как мы обретаем себя снова? Как может человек знать себя? Он есть существо темное и сокровенное; и если у зайца есть семь кож, то человек может семижды семьдесят раз сдирать самого себя, и все же не сможет сказать: «вот это — подлинно ты, это уже не оболочка». К тому же такое раскапывание самого себя и насильственное нисхождение в глубины своего существа по ближайшему пути есть мучительное и опасное начинание. Как легко человек может при этом так повредить себе, что уж никакой врач его не исцелит! И кроме того: к чему все это нужно, когда все свидетельствует о нашем существе: наша дружба и наша вражда, наш взгляд и наше рукопожатие, наша память и все, о чем мы забываем, наши книги и черты нашего пера? Но самое лучшее средство допроса состоит в следующем. Пусть юная душа обратит свой взор на прошлую жизнь с вопросом: что ты подлинно любила доселе, что влекло твою душу, что владело ею и вместе давало ей счастье? Поставь перед собою ряд этих почитаемых предметов, и, быть может, своим существом и своею последовательностью они покажут тебе закон — основной закон твоего собственного я. Сравни эти предметы, посмотри, как каждый из них дополняет другой, расширяет, превосходит, просветляет его, как они образуют лестницу, по которой ты до сих пор карабкался к себе самому; ибо твоя истинная сущность лежит не глубоко скрытой в тебе, а неизмеримо высоко над тобою или по крайней мере над тем, что ты обычно принимаешь за свое я. Твои истинные воспитатели и руководители выдают тебе, что есть подлинный смысл и первичная основа твоего существа: нечто, не поддающееся никакому воспитанию и руководству, и во всяком случае нечто трудно открываемое, связанное, парализованное; твои воспитатели могут быть только твоими освободителями. И в этом — тайна всякого образования: оно не дает нам искусственных членов, восковых носов, вооруженных очками глаз; напротив, то, что способно было бы приносить такие дары, есть лишь карикатура на воспитание. Воспитание же есть освобождение, отметение всех сорных трав, мусора и червей, которые хотят прикоснуться к нежным зародышам растений, распространение света и тепла, любовное орошение ночным дождем; он есть подражание природе и поклонение ей, где она настроена матерински-милосердно; оно есть завершение природы, поскольку оно предупреждает ее жестокие и немилосердные приступы и обращает их ко благу, и поскольку оно набрасывает покрывало на проявление злобы и печального неразумия природы-мачехи.
Конечно, есть и другие средства найти себя, -- прийти в себя из того оглушения, в котором обычно живешь, точно в темной туче; но я не знаю лучшего средства, чем оглянуться на своих воспитателей и руководителей. И я хочу помянуть сегодня одного наставника и дрессировщика, которым я могу похвалиться, -- Артура Шопенгауэра — чтобы позднее помянуть и других.

Фридрих Ницше. "Несвоевременные размышления. Эссе 3: Шопенгауэр как воспитатель"
http://www.nietzsche.ru/books/book21_1.htm

Ницше о лени

Некий путешественник, повидавший много стран и народов и несколько частей света, будучи спрошен, какое свойство людей он находил повсюду, сказал: все они склонны к лености. Иному может показаться, что было бы правильнее и точнее сказать: все они боязливы. Они прячутся за обычаи и мнения. В сущности, каждый человек хорошо знает, что он живет на свете только один раз, что он есть нечто единственное, и что даже редчайший случай не сольет уже вторично столь дивно-пестрое многообразие в то единство, которое составляет его личность; он это знает, но скрывает, как нечистую совесть, -- почему? Из страха перед соседом, который требует условности и сам прячется за нее. Но что же заставляет отдельного человека бояться соседа, мыслить и поступать стадно и не наслаждаться самим собой? Немногих и редких людей, быть может, -- стыдливость. Но для огромного большинства это -- изнеженность, инертность, -- словом, та склонность к лени, о которой говорил путешественник. Он прав: люди еще более ленивы, чем трусливы, и всего больше боятся именно трудностей, которые на них возложила бы безусловная честность и обнаженность. Одни лишь художники ненавидят это небрежное щеголяние в чужих манерах и надетых на себя мнениях и обнажают тайну, злую совесть каждого, -- положение, что каждый человек есть однажды случающееся чудо; они осмеливаются показать нам человека, каков он есть, и он один, в каждом движении его мускулов; более того, что в этой строго последовательной своей единственности он прекрасен и достопримечателен, нов и невероятен, как всякое произведение природы, а отнюдь не скучен. Если великий мыслитель презирает людей, то он презирает их леность, ибо из-за нее они кажутся фабричным товаром, безразличными существами, недостойными общения и поучения. Человеку, который не хочет принадлежать к массе, достаточно только перестать быть инертным в отношении самого себя; пусть он следует голосу своей совести, который говорит ему: «Будь самим собою! Все, что ты теперь делаешь, думаешь и к чему стремишься, -- это не ты сам».

Фридрих Ницше. "Несвоевременные размышления. Эссе 3: Шопенгауэр как воспитатель"
http://www.nietzsche.ru/books/book21_1.htm

Ницше об отшельниках

Ты хотел бы, враждебно оградившись от этой толпы, вести одинокую жизнь, подражая мне и моему образу жизни? Ты думаешь одним прыжком достигнуть того, чего мне пришлось в конце концов добиться после долгой упорной борьбы за возможность вообще жить жизнью философа? И ты не боишься, что одиночество отомстит тебе? Попробуй только стать отшельником культуры [образования] - надо обладать неистощимым богатством, чтобы самим собою жить для всех! Странные ученики! Они считают нужным всегда подражать самому трудному и высокому из того, чего удалось достичь учителю. Тогда как должны были знать, как это тяжело и опасно и как много способных и одаренных может погибнуть таким образом!

Фридрих Ницше. "О будущности наших образовательных учреждений", Лекция 1 (1871 - 1872)
http://www.nietzsche.ru/books/about_school.php?1

Годар. Диалог Наны с философом из фильма "Vivre sa vie"

Nana          Mind if I look?
              You look bored.

Philosopher   Not at all.

Nana          What are you doing?

Philosoper    I'm reading.

Nana          Will you buy me a drink?

Philosoper    If you like.

Nana          Do you come here often?

Philosoper    Occasionally. I happened by.

Nana          Why are you reading?

Philosoper    It's my job.

Nana          It's odd.
              Suddenly I don't know what to say; it often happens to me.
              I know what I want to say. I think about whether it is what I mean.
              But when the moment comes to speak, I can't say it.

Philosoper    Yes, of course.
              You've read The Three Musketeers?

Nana          No. I saw the film. Why?

Philosoper    Because in it, Porthos. This is really in Twenty Years Later.
              Porthos, tall, strong, a little stupid. 
              He's never thought in his life.
              He has to place a bomb in a cellar to blow it up.
              He does it. He places the bomb, lights the fuse, 
              then he runs away, of course. 
              But suddenly he begins to think. What about? 
              How it is possible to put one foot before the other?
              You must have thought about that, too.
              So he stops running. He can't go on,
              he can't move forward.
              The bomb explodes, the cellar falls on him.
              He holds it up with his shoulders.
              But after a day, or maybe two,
              he is crushed to death.
              The first time he thought, it killed him.

Nana          Why did you tell me that story?

Philosoper    No reason, just to talk.

Nana          Why must one always talk?
              Often one shouldn't talk, but live in silence.
              The more one talks, the less the words mean.

Philosoper    Perhaps, but can one?

Nana          I don't know.

Philosoper    I've found that we can't live
              without talking.

Nana          I'd like to live without talking.

Philosoper    Yes, it would be nice, wouldn't it?
              Like loving one another more.
              But it isn't possible.

Nana          But why? Words should express
              just what one wants to say.
              Do they betray us?

Philosoper    But we betray them, too.
              One should be able to express oneself.
              It has been done in writing.
              Think: someone like Plato can still be understood - 
              he can. Yet he wrote in Greek, 2,500 years ago.
              No one really knows the language,
              at least, not exactly. 
              Yet something gets through, so we
              should be able to express ourselves.
              And we must.

Nana          Why must we?
              To understand each other?

Philosoper    We must think, and for thought
              we need words.
              There's no other way to think.
              To communicate, one must talk;
              that is our life.

Nana          Yes, but it is very difficult.
              I think life should be easy.
              Your talk of The Three Musketeers
              may make a good story,
              but it's terrible.

Philosoper    Yes, but it's a pointer.
              I believe
              one learns to talk well only when
              one has renounced life for a time.
              That's the price.

Nana          So, to speak is fatal?

Philosoper    Speaking is almost a resurrection
              in relation to life.
              Speech is another life
              from when one does not speak.
              So, to live in speech
              one must pass through the death
              of life without speech.
              I may not be putting it clearly,
              but there is a kind of ascetic rule
              that stops one from talking well
              until one sees life with detachment.

Nana          But one can't live everyday life
              with... I don't know.

Philosoper    With detachment.
              We balance, that's why we pass
              from silence to words.
              We swing between the two
              because it's the movement of life.
              From everyday life one rises
              to a life we call superior.
              The thinking life.
              But this life presupposes
              one has killed the everyday
              too elementary life.

Nana          Then thinking and talking
              are the same thing?

Philosoper    So I believe.
              Plato said so; it's an old idea.
              One cannot distinguish the thought
              from the words that express it.
              An instant of thought can only
              be grasped through words.

Nana          So one must talk and risk lying?

Philosoper    Lies, too, are part of our quest.
              Errors and lies are very similar.
              I don't mean ordinary lies
              like I promise to come tomorrow,
              but I don't, as l didn't want to.
              You see, those are ploys.
              But a subtle lie is little
              different from an error.
              One searches and can't find
              the right word.
              That's why you didn't know
              what to say.
              You were afraid of not finding the
              right word. That's the explanation.

Nana          How can one be sure of having found
              the right word?

Philosoper    One must work.
              It needs an effort.
              One must speak in a way
              that is right, doesn't hurt,
              says what has to be said,
              does what has to be done
              without hurting or bruising.
              One must try to be in good faith.

Nana          Someone told me: "There is truth
              in everything, even in error".

Philosoper    That's true. France didn't see it
              in the seventeenth century
              They thought one could avoid error
              and what's more, that one could
              live directly in the truth.
              It isn't possible.
              Hence Kant, Hegel, German philosophy:
              to bring us back to life
              and make us see that we must pass
              through error to arrive at the truth.

Nana          What do you think about love?

Philosoper    The body had to come into it.
              Leibnitz introduced the contingent.
              Contingent truths and necessary
              truths make up life.
              German philosophy showed us that
              in life, one thinks with the
              servitudes and errors of life.
              One must manage with that,
              that's true.

Nana          Shouldn't love be the only truth?

Philosoper    For that, love would always have
              to be true.

Nana          Do you know anyone who knows
              at once what he loves?

Philosoper    No. When you're twenty
              you don't know.
              All you know are bits and pieces,
              you make arbitrary choices.
              Your "I love" is an impure affair
              But to be completely at one with
              what you love, you need maturity.
              That means searching.
              This is the truth of life.
              That's why love is a solution,
              on condition that it is true.

Jean-Luc Godard. "Vivre sa vie"

Эрнест Хэмингуэй, "Прощай, оружие!", финал

Наверху в коридоре мне встретилась сестра.
- Я только что звонила вам в отель, - сказала она.
Что-то оборвалось у меня внутри.
- Что случилось?
- У madame Генри было кровотечение.
- Можно мне войти?
- Нет, сейчас нельзя. Там доктор.
- Это опасно?
- Это очень опасно.
Сестра вошла в палату и закрыла за собой дверь. Я сидел у дверей в
коридоре. У меня внутри все было пусто. Я не думал. Я не мог думать. Я
знал, что она умрет, и молился, чтоб она не умерла. Не дай ей умереть.
Господи, господи, не дай ей умереть. Я все исполню, что ты велишь, только не
дай ей умереть. Нет, нет, нет, милый господи, не дай ей умереть. Милый
господи, не дай ей умереть. Нет, нет, нет, не дай ей умереть. Господи,
сделай так, чтобы она не умерла. Я все исполню, только не дай ей умереть. Ты
взял ребенка, но не дай ей умереть. Это ничего, что ты взял его, только не
дай ей умереть. Господи, милый господи, не дай ей умереть.
Сестра приоткрыла дверь и сделала мне знак войти. Я последовал за ней в
палату. Кэтрин не оглянулась, когда я вошел. Я подошел к постели. Доктор
стоял у постели с другой стороны. Кэтрин взглянула на меня и улыбнулась. Я
склонился над постелью и заплакал.
- Бедный ты мой, - сказала Кэтрин совсем тихо. Лицо у нее было серое.
- Все хорошо, Кэт, - сказал я. - Скоро все будет совсем хорошо.
- Скоро я умру, - сказала она. Потом помолчала немного и сказала: - Я не
хочу.
Я взял ее за руку.
- Не тронь меня, - сказала она. Я выпустил ее руку. Она улыбнулась. -
Бедный мой! Трогай сколько хочешь.
- Все будет хорошо, Кэт. Я знаю, что все будет хорошо.
- Я думала написать тебе письмо на случай чего-нибудь, но так и не
написала.
- Хочешь, чтоб я позвал священника или еще кого-нибудь?
- Только тебя, - сказала она. Потом, спустя несколько минут: - Я не
боюсь. Я только не хочу.
- Вам нельзя столько разговаривать, - сказал доктор.
- Хорошо, не буду, - сказала Кэтрин.
- Хочешь чего-нибудь, Кэт? Что-нибудь тебе дать?
Кэтрин улыбнулась. - Нет. - Потом, спустя несколько минут: - Ты не будешь
с другой девушкой так, как со мной? Не будешь говорить наших слов? Скажи.
- Никогда.
- Но я хочу, чтоб у тебя были девушки.
- Они мне не нужны.
- Вы слишком много разговариваете, - сказал доктор. - Monsieur Генри
придется выйти. Позже он может опять прийти. Вы не умрете. Не говорите
глупостей.
- Хорошо, - сказала Кэтрин. - Я буду приходить к тебе по ночам, - сказала
она. Ей было очень трудно говорить.
- Пожалуйста, выйдите из палаты, - сказал доктор. - Ей нельзя
разговаривать.
Кэтрин подмигнула мне; лицо у нее стало совсем серое.
- Ничего, я побуду в коридоре, - сказал я.
- Ты не огорчайся, милый, - сказала Кэтрин. - Я ни капельки не боюсь. Это
только скверная шутка.
- Ты моя дорогая, храбрая девочка.
Я ждал в коридоре за дверью. Я ждал долго. Сестра вышла из палаты и
подошла ко мне.
- Madame Генри очень плохо, - сказала она. - Я боюсь за нее.
- Она умерла?
- Нет, но она без сознания.
По-видимому, одно кровотечение следовало за другим. Невозможно было
остановить кровь. Я вошел в палату и оставался возле Кэтрин, пока она не
умерла. Она больше не приходила в себя, и скоро все кончилось.

В коридоре я обратился к доктору:
- Что-нибудь нужно еще сегодня сделать?
- Нет. Ничего делать не надо. Может быть, проводить вас в отель?
- Нет, благодарю вас. Я еще побуду здесь.
- Я знаю, что тут ничего не скажешь. Не могу выразить...
- Да, - сказал я, - тут ничего не скажешь.
- Спокойной ночи, - сказал он. - Может быть, мне вас все-таки проводить?
- Нет, спасибо.
- Больше ничего нельзя было сделать, - сказал он. - Операция показала...
- Я не хочу говорить об этом, - сказал я.
- Мне бы хотелось проводить вас в отель.
- Нет, благодарю вас.
Он пошел по коридору. Я вернулся к двери палаты.
- Сейчас нельзя, - сказала одна из сестер.
- Можно, - сказал я.
- Нет, еще нельзя.
- Уходите отсюда, - сказал я. - И та тоже.
Но когда я заставил их уйти и закрыл дверь и выключил свет, я понял, что
это ни к чему. Это было словно прощание со статуей. Немного погодя я вышел и
спустился по лестнице и пошел к себе в отель под дождем.

Эрнест Хемингуэй, "Прощай, оружие!"
http://lib.web-malina.com/getbook.php?bid=5185&page=42

Новелла Матвеева, "Питер Брейгель-старший (поэма)"

Хула великого мыслителя угоднее Богу,
чем корыстная молитва пошляка.
(Ренан)

В палаццо и храмах таятся,
Мерцая, полотна и фрески.
Зажгла их рука итальянца
И скрылась в их царственном блеске...
Даль в дымке, одежды цветущи,
Фигуры ясны, но не резки.

На ликах огня и покоя
Слиянием - кто не пленится!
И все же (строка за строкою)
Всегда (за страницей страница)
Я Питера Брейгеля буду
Злосчастная ученица.

Ах, лучше бы мне увязаться
Вослед за классическим Римом!
Не так-то легко и солидно
Брести по пятам уязвимым,
Ранимым... За Брейгелем-старшим,
За Брейгелем неумолимым.

Прозренья его беспощадны,
Сужденья его непреложны.
Его дураки безупречны,
Его богомольны - безбожны,
Его отношения с вечной
Бессмертной Гармонией - сложны.

Его плясуны к небосводу
Пудовую ногу бросают,
Как камень из катапульты...
Старухи его потрясают
Лица выражением тыльным
На пиршестве жизни обильном.

...Однажды за ветками вязов,
Меж сонных на солнышке хижин,
Увидел он пир деревенский.
И понял, что пир - неподвижен.
И только, пожалуй, бутыли
На этом пиру не застыли.

Увидел детину-танцора.
И красками в памяти выжглось,
Что фортелей в танце - изрядно,
Но главное в нем - неподвижность.
А с публикой тоже неладно,
И главное в ней - неподвижность.

Молчанье росло, невзирая
На стук деревянных бареток.
Был танец такой деревянный -
Как пляска хмельных табуреток!
И ста языков зеплетанье...
И все это - разве не тайна?

И молния быстрой догадки,
Что некий мясник мимолетен,
Как перышко, как сновиденье!
Хотя предостаточно плотен,
И нет на лице трепетанья.

Не странность ли это? Не тайна?!
Сплошной, носовой, анонимный
И ханжеский гомон волынок
Зудел, обволакивал танец
Волной звуковых паутинок...
Но странным молчанием тянет
От гульбищ на этих картинах.

И слышу: как музыка листьев -
(Тишайшая!) - голос пронесся:
"Те фортели были недвижны
Задолго до их переноса
На Брейгелевы полотна!
То, плотное - было бесплотно!..

_____

Симпатией приятной
К художнику влеком,
Хохочущий Заказчик
Бряцает кошельком.

Он ехал из Брабанта, -
Звенели стремена,
Позвякивали шпоры,
Как звякает казна.

Звенела вся лошадка:
Ступив на поворот,
Копилочною щелью
Ощеривала рот.

Он ехал из Брабанта, -
Пунцовый от вина...
И нес весенний ветер
С деревьев семена...

... Он смотрит на картину.
Он пятится назад.
Он бьет себя по ляжкам
(И ляжки вдруг звенят).

Он мастера находит,
В простой беседе с ним,
То Брейгелем Мужицким,
То Брейгелем Смешным...

______


Воистину, зрелища явны:
Кто стал бы скрывать показное?
На публике зрелища зреют,
Как рожь под ударами зноя.

Тем более дорого стоит,
Кто тайное в явном откроет.

О, каверзный Брейгель!
Простейшие пьянки и пляски,
Как жуткую тайну, открыл он.
Как заговор, предал огласке.
И взгляд уловил моментально,
Что это действительно - тайна.

Не тайна - пещеры драконов
И пропасти черной Гекаты.
Таинственен подслеповатый,
Приплюснутый, тусклый, бессвязный,
Создания перл компромиссный,
Творенья венец безобразный.

Таинственно все, что ничтожно.
Таинственно, невероятно!
Понятьем объять невозможно.
И, значит, оно необъятно!
Великое измеримо.
Ничтожное необъятно!

Бессмертие вовсе не странно,
Но смерть изумляет, ей-Богу!
... Прогнать ее тщась, неустанно
Названивал Брейгель тревогу:
Веревки на всех колокольнях,
Звоня, оборвал понемногу...

Как блики на пряжках башмачных,
Как срезки мертвецкой фланели,
Как сыр, - у натурщиков жутких
Створоженно бельма тускнели,
В последней картине "Слепые",
Застыв на последнем пределе.

С тех пор, подвернувшись попутно,
"Слепых" принимает канава:
Извечно, ежеминутно...
Но где же Гармония, право?
Где длинные трубы-фанфары,
Звучащие так величаво?!

______

Ступает Гармония ровно,
Нигде не сбивается с шага.
Один ее взор, безусловно,
Для нас наивысшее благо!
А плащ ее - ветер весенний
Для целого Архипелага.

Верна, постоянна, урочна
Как Разум, Душа и Святыня.
Но жаль: не указано точно,
Где именно эта богиня
Слоняется? Лес? Катакомбы?
Край пропасти? Пустошь? Пустыня?

Я карту дорог раскатаю,
Я путь ее, в шутку, размечу...
А спросят: "Гармония - сказка?"
"Чистейшая правда!" - отвечу,
Но я-то пока не питаю
Надежды на личную встречу.

А есть же на свете - ей-Богу! -
Счастливчики, вещие люди:
Они ежедневно, помногу,
По их показаниям судя,
Гармонию зрят! И свободно
Об этом калякают чуде!

Ну что же! К юродивым часто
Нисходит святой в ореоле.
По-свойски: с какой-нибудь пастой
Иль мазью от мелочной боли...
А вместо святого явиться
Не может Гармония, что ли?

Но даже прохвосты (обычно
Причастные каждой святыне,
А им-то уж точно и лично
Известны приметы богини!)
Не чаю, когда разобяжут
И где ее встретить - подскажут.

Гармония! В мире не мирном,
Скрипящем, наморщенном, сложном,
Готовом низвергнуться в бездну
При слове неосторожном, -
Дурак, ограниченный малый -
Один гармоничен, пожалуй.

Гармония? Сладко мечтая,
На древних руинах Эллады
Один восседал бы. Другие
Сидеть на сегодняшних рады,
В развалинах греясь привычно,
Вписав себя в них гармонично,
Публично крича от придуманной боли
В действительно трудной юдоли.

______

Антверпен покидает
Заказчик-пилигрим.
Занятных две картины
Слуга везет за ним.
На будущей неделе
Заказчик будет сам
Потешные картины
Показывать гостям.

... Боярышник пушистый
Сиял ему в глаза...
А где-то за холмами
Невнятно шла гроза,

И тщетно пилигриму
Шептал вечерний зной,
Что Брейгель - не Мужицкий,
Что Брейгель - не Смешной,

Что, может быть, не стоит
Гостей-то приглашать?
Что в мир приходит гений
Не тешить, а мешать,

Что страшно он смеется.
(Не там ли, за холмом,
Он, кашляя, смеется,
Как сумеречный гром,
Большие бочки смеха
Куда-то вдаль катя?..)
Но ты дремли! Не бойся,
Усатое дитя!

Закат поджарил рощи
На бронзовой золе...
Спи телом, спи душою,
Спи дома, спи в седле...

______

... При мысли о душах несложных,
Разгадывать кои не надо:
К раскрытию коих подходят
Ключи от амбара и склада, -
Всегда ли резонно - не знаю,
Но Брейгеля я вспоминаю.

При мысли о лицах недвижных,
В тугом напряженье покоя
(На задней стене мыловарни
Всегда выраженье такое!
На брусьях, на дубе стропильном...);
При мысли о каменно-мыльном,
О твердо-подошвенном взоре
Асфальтовых глаз Примитива;
О пальце картофельно-белом
На кнопке вселенского взрыва;
О судьбах, скользящих по краю, -
Я Брейгеля вспоминаю.
При мысли о логике нищей,
О разуме задремавшем,
О стоптанном ухе, приникшем
К железным чудовищным маршам, -
О Брейгеле я вспоминаю! -
О Питере Брейгеле-старшем.

1967-1968

Jean-Luc Godard, "смотреть" и "видеть"

I would say that "seeing" can only be something peaceful. When a child is able to focus for the first time, something peaceful occurs. "Speaking" is the same. On the other hand, "saying" is different. I would sooner compare "looking" to "saying" and "seeing" to "speaking" (or "singing"). And desire is there. It is peaceful and sometimes difficult, suffering like the mountain climber who climbs, or the diver, or the lover who goes. I would say that this is "right". And that in this "right" there is a notion of duty, like a separation between two parts of an iceberg. There is a necessity to "say" (in curing a sick person), a necessity to "look" (in healing), and both are extremely painful. I am the son of a doctor, yet I have a hard time going to the doctor, because at that moment, you must "say" or "look" and you must confront this to "seeing" or "speaking".

Jean-Luc Godard, "Only cinema"

Иосиф Бродский о поэзии

Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что он рассчитывает на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его переживет, пусть не надолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворения, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее. Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки -- посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, -- и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение -- колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом.

Иосиф Бродский, "Нобелевская лекция"
http://www.lib.ru/BRODSKIJ/lect.txt

Эрнест Хэмингуэй о "настоящей фразе"

Тебе надо написать только одну настоящую фразу. Самую настоящую, какую знаешь. И в конце концов я писал настоящую фразу, а за ней уже шло все остальное. Тогда это было легко, потому что всегда из виденного, слышанного, пережитого всплывала одна настоящая фраза.

Эрнест Хэмингуэй, "Праздник, который всегда с тобой"

Генри Дэвид Торо, "Творения великих поэтов еще не прочитаны человечеством"

Творения великих поэтов еще не прочитаны человечеством - ибо читать их умеют лишь великие поэты. А массы читают их так же, как они читают по звездам - в лучшем случае, как астрологи, но не астрономы. Большинство людей научаются читать лишь для удобства, как учатся считать ради записи расходов и чтобы их не обсчитали. Но о чтении как благородном духовном упражнении они почти не имеют понятия, а между тем только это и есть чтение в высоком смысле слова, - не то, что сладко баюкает нас, усыпляя высокие чувства, а то, к чему приходится тянуться на цыпочках, чему мы посвящаем лучшие часы бодрствования.

Генри Дэвид Торо, "Уолден, или Жизнь в лесу"
http://www.lib.ru/INPROZ/TORO/walden.txt

Арсений Тарковский, "Игнатьевский лес"

Игнатьевский лес

Последних листьев жар сплошным самосожжением
Восходит на небо, и на пути твоем
Весь этот лес живет таким же раздражением,
Каким последний год и мы с тобой живем.
В заплаканных глазах отражена дорога,
Как в пойме на пути, кусты отражены.
Не привередничай, не угрожай, не трогай,
Не задевай лесной наволгшей тишины.
Ты можешь услыхать дыханье старой жизни:
Осклизлые грибы в сырой траве растут,
До самых сердцевин их проточили слизни,
А кожу все-таки щекочет влажный зуд.
Все наше прошлое похоже на угрозу,
Смотри, сейчас вернусь, гляди, убью сейчас,
А небо ежится и держит клен, как розу,
Пусть жжет еще сильней! -
Почти у самых глаз.

Арсений Тарковский, "И это снилось мне"

И это снилось мне, и это снится мне,
И это мне еще когда-нибудь приснится,
И повторится все, и все довоплотится,
И вам приснится все, что видел я во сне.

Там, в стороне от нас, от мира в стороне
Волна идет вослед волне о берег биться,
А на волне звезда, и человек, и птица,
И явь, и сны, и смерть - волна вослед волне.

Не надо мне числа: я был, и есмь, и буду,
Жизнь - чудо из чудес, и на колени чуду
Один, как сирота, я сам себя кладу,
Один, среди зеркал - в ограде отражений
Морей и городов, лучащихся в чаду.
И мать в слезах берет ребенка на колени.

Арсений Тарковский. Стихи разных лет.
Москва, "Современник" 1983.

Владислав Ходасевич, "Перед зеркалом"

Nel mezzo del cammin di nostra vita*

Я, я, я! Что за дикое слово!
Неужели вон тот - это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачных балах,-
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?

Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть,-
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?

Впрочем - так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины - к причине,
А глядишь - заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами,-
Только есть одиночество - в раме
Говорящего правду стекла.

* На середине пути нашей жизни (итал.)
18-23 июля 1924, Париж

Осип Мандельштам, "Дыханье вещее в стихах моих"

Дыханье вещее в стихах моих
Животворящего их духа,
Ты прикасаешься сердец каких -
Какого достигаешь слуха?

Или пустыннее напева ты
Тех раковин, в песке поющих,
Что круг очерченной им красоты
Не разомкнули для живущих?

О. Мандельштам.

Фридрих Ницше, "Безумный человек"

Безумный человек.

Слышали ли вы о том безумном человеке, который в светлый полдень зажег фонарь, выбежал на рынок и все время кричал: “Я ищу Бога! Я ищу Бога!” – Поскольку там собрались как раз многие из тех, кто не верил в Бога, вокруг него раздался хохот. Он что, пропал? – сказал один. Он заблудился, как ребенок, - сказал другой. Или спрятался? Боится ли он нас? Пустился ли он в плавание? Эмигрировал? – так кричали и смеялись они вперемешку. Тогда безумец вбежал в толпу и пронзил их своим взглядом. “Где Бог? – воскликнул он. – Я хочу сказать вам это! Мы его убили – вы и я! Мы все его убийцы! Но как мы сделали это? Как удалось нам выпить море? Кто дал нам губку, чтобы стереть краску со всего горизонта? Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? Куда теперь движется она? Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы словно в бесконечном Ничто? Не дышит ли на нас пустое пространство? Не стало ли холоднее? Не наступает ли все сильнее и больше ночь? Не приходится ли средь бела дня зажигать фонарь? Разве мы не слышим еще шума могильщиков, погребающих Бога? Разве не доносится до нас запах божественного тления? – и Боги истлевают! Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами – кто смоет с нас эту кровь? Какой водой можем мы очиститься? Какие искупительные празднества, какие священные игры нужно будет придумать? Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его? Никогда не было совершено дела более великого, и кто родится после нас, будет, благодаря этому деянию, принадлежать к истории высшей, чем вся прежняя история!” – Здесь замолчал безумный человек и снова стал глядет на своих слушателей; молчали и они, удивленно глядя на него. Наконец, он бросил свой фонарь на землю, так что тот разбился вдребезги и погас. “Я пришел слишком рано, - сказал он тогда, - мой час еще не пробил. Это чудовищное событие еще в пути и идет к нам – весть о нем не дошла еще до человеческих ушей. Молнии и грому нужно время, свету звезд нужно время, деяниям нужно время, после того как они уже совершены, чтобы их увидели и услышали. Это деяние пока еще дальше от вас, чем самые отдаленные светила, - и все-таки вы совершили его!” – Рассказывают еще, что в тот же день безумный человек ходил по различным церквам и пел в них свой Requiem aeternam deo. Его выгоняли и призывали к ответу, а он ладил все одно и то же: “Чем же еще являются эти церкви, если не могилами и надгробиями Бога?”
Фридрих Ницше, "Веселая наука" (125)

Фридрих Ницше, "О происхождении поэзии"

О происхождении поэзии.

Любители всего фантастического в человеке, придерживающиеся в то же время учения об инстинктивной нравственности, судят следующим образом: “Если бы во все времена чтили пользу как высшее Божество, откуда тогда могла бы взяться во всем мире поэзия? – эта ритмизация речи, которая, скорее, препятствует, чем содействует, ясности высказывания и которая, несмотря на это, бурно произросла и продолжает расти по всей земле, словно некая насмешка над всякой полезной целесообразностью! Девственно прекрасное безрассудство поэзии опровергает вас, утилитаристы! Именно стремление освободиться однажды от пользы и возвысило человека, вдохновив его к нравственности и искусству!” Что ж, я должен здесь однажды польстить утилитаристам – ведь им так редко доводится быть правыми, что просто жалость берет! В те старые времена, которые вызвали к жизни поэзию, дело шло все-таки о пользе, и при этом весьма большой пользе, связанной с тем, что вносили в речь ритм, эту силу, наново упорядочивающую все атомы предложения, вынуждающую выбирать слова, придающую мысли новую окраску и делающую ее более темной, отчужденной, отдаленной: разумеется, то было суеверной полезностью. С помощью ритма человеческая просьба должна была глубже запечатлеться в памяти богов, после того как заметили, что человек лучше запоминает стихи, чем бессвязную речь; равным образом рассчитывали с помощью ритмического отстукивания быть услышанными на более далекие расстояния; ритмизированная молитва, казалось бы, быстрее доходила до слуха богов. Но прежде всего хотели извлечь пользу из той стихийной одержимости, которую человек испытывает на себе при слушании музыки: ритм есть принуждение; он вызывает неодолимую тягу к податливости, соучастию; не только ноги, но и сама душа начинает идти в такт, - предполагалось, что и душа богов! Ритмом, стало быть, тщились принудить их и применить к ним насилие: поэзию набрасывали на них, как магический аркан. Существовало еще одно, более диковинное представление, - и, возможно, именно оно сильнее всего способствовало возникновению поэзии. У пифагорейцев оно появляется как философское учение и воспитательная уловка, но и задолго до философов в музыке видели силу разряжать аффекты, очищать душу, смягчать ferocia animi – и именно через ритмическое в музыке. Когда утрачивалась нормальная напряженность и гармония души, приходилось танцевать под такт певца – таков был рецепт этого врачевания. Им Терпандр утихомирил бунт, Эмпедокл унял бесноватого, Дамон очистил любострастного юношу; им же исцеляли и одичавших мстительных богов. Прежде всего тем, что доводили до крайности опьянение и распущенность их аффектов, стало быть, делая одержимого безумным, а мстительного упоенным местью: все оргиастические культы силятся внезапно разрядить ferocia какого-то божества и превратить ее в оргию, дабы вслед за этим оно чувствовало себя свободнее и спокойнее и оставило человека в покое. Мелос, по своему корню, означает успокоительное средство, не потому, что сам он спокоен, а потому, что успокаивает его воздействие. – И не только в культовых, но и в мирских песнопениях древнейших времен наличествует предпосылка, что ритмическое оказывает магическую силу, скажем, при черпании воды или гребле: песня есть заклинание действующих здесь, демонов, она делает их сговорчивыми, связывает их в действиях и превращает их в орудие человека. И при любом занятии имеется повод к пению – всякое занятие свершается при пособничестве духов: заговоры и заклинания – такова, кажется, первоначальная форма поэзии. Если стихи были в употреблении и у оракула – греки говорили, что гексаметр был изобретен в Дельфах, - то и здесь должен был ритм оказывать давление. Прорекаться означает первоначально (по кажущемуся мне вероятным выводку греческого слова): дать назначить себе нечто; надеются принудить будущее тем, что склоняют на свою сторону Аполлона, который, согласно древнейшему представлению, есть нечто гораздо большее, чем только провидящий бог. В момент, когда произносится формула, буквально и достаточно ритмично, она связывает будущее: формула же есть изобретение Аполлона, который, будучи богом ритмов, может связывать также богинь судьбы. – Рассматривая и спрашивая в целом: было ли для старого, суеверного людского рода вообще что-либо более полезное, чем ритм? С ним можно было достигнуть всего: магически содействовать работе; заставить какое-нибудь божество явиться, приблизиться, выслушать; приуготовить себе будущее по своему усмотрению; разрядить собственную душу от какого-либо излишка (страха, мании, сострадания, мстительности), и не только собственную душу, но и душу злейшего из демонов, - без стихов были ничем, со стихами становились почти богом. Это коренное чувство так и не было полностью искоренено, - и еще нынче, по тысячелетнему тщанию избавиться от подобного суеверия, даже мудрейший из нас оказывается при случае в дураках у ритма, хотя бы уже в том одном, что мысль ощущается им более истинной, когда она обладает метрической формой и приходит с божественным приплясом. Разве это не весьма забавно, что серьезнейшие философы, как бы строго ни относились они к этому вообще, все еще апеллируют к поэтическим изречениям, дабы сообщить своим мыслям силу и достоверность? – а между тем для истины опаснее, когда поэт ее одобряет, чем когда он ей противоречит! Ибо, как говорит Гомер: “Много лгут поэты!”

Фридрих Ницше, ""Веселая наука. (“la gaya scienza”)" (84)
http://www.nietzsche.ru/books/book8_1.shtml.htm

Фридрих Ницше, "Способы одурманивать себя"

[Способы одурманивать себя.] — В глубине сердца не знать, где исход? Пустота. Попытка преодолеть это состояние опьянением: опьянение как музыка, опьянение как жестокость в трагическом самоуслаждении гибелью благороднейшего, опьянение как слепое и мечтательное увлечение отдельными личностями и эпохами (как ненависть и т.д.) — попытка работать, не задумываясь, как орудие науки; уметь находить себе ряд маленьких наслаждений, между прочим и в деле познания (скромность по отношению к самому себе); отказ от обобщений, относящихся к самому себе, возвышающийся до некоторого пафоса; мистика, сладострастное наслаждение вечной пустотой; искусство «ради него самого» («le fait»), «чистое познание» как наркотики против отвращения к самому себе; кое-какая постоянная работа, какой-нибудь маленький глупый фанатизм; все средства вперемешку, болезнь, вызванная общей неумеренностью (распутство убивает удовольствие).
1) Слабость воли как результат.
2) Крайняя гордость и унижение от сознания своих мелких слабостей, ощущаемые благодаря контрасту.

Фридрих Ницше, "Воля к власти" (29)

Марсель Пруст об образе

Вслед за этой срединной уверенностью, находившейся во время моего чтения в непрерывном движении изнутри вовне, к открытию истины, шли эмоции, вызываемые во мне действием, в котором я принимал участие, ибо в эти летние послеполуденные часы случалось больше драматических событий, чем их случается часто в течение целой жизни. Это были события, наполнявшие читаемую мною книгу. Правда, персонажи, которые принимали в них участие, не были "реальными", как говорила Франсуаза. Но все чувства, пробуждаемые в нас радостями и горестями какого-нибудь реального лица, возникают в нас не иначе как через посредство образов этих радостей и этих горестей; изобретательность первого романиста состояла в уяснении того, что единственным существенным элементом в структуре наших эмоций является образ и что поэтому упрощение, заключающееся в вытеснении, сполна и начисто, реальных персонажей, окажется решающим усовершенствованием. Какую бы глубокую симпатию мы не испытывали к реальному существу, оно в большей своей части воспринимается нашими чувствами, иными словами, остается непрозрачным для нас, ложится мертвым грузом, который наше чувственное восприятие не способно поднять. Допустим, что такое существо постигает несчастье: мы можем почувствовать волнение по этому поводу лишь в связи с маленькой частью сложного понятия, которое мы имеем о нем; больше того: само это существо может быть взволновано лишь в небольшой части сложного понятия, которое оно о себе имеет. Счастливое открытие первого романиста заключалось в том, что его осенила мысль заменить эти непроницаемые для души части равным количеством нематериальных частей, то есть частей, могущих быть усвоенными нашей душой. При таких условиях неважно, что действия и чувства этого нового вида существ только кажутся нам истинными: ведь мы сделали их своими, ведь в нас самих происходят они, ведь они держат в подчинении у себя, когда мы лихорадочно перелистываем страницы книги, ускоренный темп нашего дыхания и напряженность нашего взгляда. И раз только романист привел нас в это состояние, в котором, как и во всех чисто внутренних состояниях, всякое чувство приобретает удесятеренную силу, в котором его книга волнует нас подобно сновидению, но сновидению более ясному, чем те, что мы видим, когда спим, и воспоминание о котором сохранится у нас дольше, - стоит только романисту привести нас в это состояние, как глядишь в течение часа он дал нам возможность испытать все радости и все горести, тогда как для познания лишь немногие из них в действительной жизни нам понадобились бы долгие годы, причем самые яркие навсегда остались бы недоступны для нас, ибо медленность, с которой они протекают, препятствует нам воспринять их (так и сердце наше изменяется в жизни, и это горчайшая наша мука; но мы знаем об этом только из чтения, только путем воображения; в действительности оно изменяется подобно тому, как протекают некоторые явления природы, слишком медленно, так что хотя нам недоступно последовательное констатирование каждого из его различных состояний, зато мы пощажены от непосредственного ощущения самого изменения).

Марсель Пруст, "В поисках утраченного времени"

Фридрих Ницше о сухом воздухе

Никто не волен жить где угодно; а кому суждено решать великие задачи, требующие всей его силы, тот даже весьма ограничен в выборе...Пусть сопоставят места, где есть и были богатые духом люди, где остроумие, утонченность, злость принадлежали к счастью, где гений почти необходимо чувствовал себя дома: они имеют все замечательно сухой воздух. Париж, Прованс, Флоренция, Иерусалим, Афины – эти имена о чем-нибудь да говорят: гений обусловлен сухим воздухом, чистым небом – стало быть, быстрым обменом веществ, возможностью всегда вновь доставлять себе большие, даже огромные количества силы.

Фридрих Ницше, "Ecce Homo. Почему я так умен" (2)
http://www.nietzsche.ru/books/book6_2.shtml.htm

Харуки Мураками, "В любом случае ты должен жить"

В любом случае ты должен жить. Жить! Жить! Жить! И все тут. Самое важное - продолжать жить. Вот и все, что я могу сказать. Честное слово. Я про­сто девушка с метафизическими пятками.

Харуки Мураками, "Девушка 1963/1982 из Ипанемы"
http://www.lib.ru/INPROZ/MURAKAMI/ipanema.txt

Харуки Мураками, "Пока играет музыка -- танцуй"

-- Танцуй, -- сказал Человек-Овца. -- Пока звучит музыка -- продолжай танцевать. Понимаешь, нет? Танцуй и не останавливайся. Зачем танцуешь -- не рассуждай. Какой в этом смысл -- не задумывайся. Смысла все равно нет и не было никогда. Задумаешься -- остановятся ноги. А если хоть раз остановятся ноги -- мы уже ничем не сможем тебе помочь. Все твои контакты с миром вокруг оборвутся. Навсегда оборвутся. Если это случится, ты сможешь жить только в здешнем мире. Постепенно тебя затянет сюда целиком. Поэтому никак нельзя,чтобы ноги остановились. Даже если все вокруг кажется дурацким и бессмысленным -- не обращай внимания. За ритмом следи -- и продолжай танцевать. И тогда то, что в тебе еще не совсем затвердело, начнет потихоньку рассасываться. В тебе непременно должны оставаться еще незатвердевшие островки. Найди их, воспользуйся ими. Выжми себя как лимон. И помни: бояться тут нечего. Твой главный соперник -- усталость. Усталость --и паника от усталости. Это с каждым бывает. Станет казаться, что весь мир устроен неправильно. И ноги начнут останавливаться сами собой...
Я поднял голову и уставился на гигантскую тень за его спиной.
-- А другого способа нет, -- продолжал Человек-Овца. -- Обязательно нужно танцевать. Мало того: танцевать очень здорово и никак иначе. Так,чтобы все на тебя смотрели. И только тогда нам, возможно, удастся тебе помочь. Так что -- танцуй. Пока играет музыка -- танцуй.
ПОКАИГРАЕТМУЗЫКАТАНЦУЙ...

Харуки Мураками, "Dance, dance, dance"
http://www.lib.ru/INPROZ/MURAKAMI/dance.txt